Антибабский форум

...Когда я поломался жёстко, в автоаварии (5 суток в реанимации, смотрели на меня с выражением лиц - "не жилец"), потом несколько операций в течение первых 2х лет, - "хитом" на "Нашем радио" была песня Кукрыниксов, "Солдатская печаль".

Поддерживала сильно эта песня, не знаю почему. Дух поднимала.

Лучше бы тебе твои родные дух поднимали, жена, дети... Видать не заслужил, раз в такой ситуации бросили. Зы.Привыкли вы по жизни баб разводить на жалость,как типичные абьюзеры. Всё ищите несчастных и недолюбленных...

Современная версия. Хорошо снято.



Там, за туманами, любят нас и ждут.

И молятся.

Отец сидел с неизвестным Андрею темноволосым человеком. От левого виска через всю щеку спускался к подбородку багровый шрам.

- Познакомься, - сказал ему отец. - Мой Андрей.

Темноволосый протянул огромную, как лопата, ладонь:

- Дюшен.

Больше никакого внимания на Андрея гость не обращал, как будто пришел не хозяин квартиры, а совершенно посторонний, помешавший серьезному разговору.

- А по-моему, Мартынов, ты договора просто не читал, - говорил он яростно, - ты не вник в него: посмотрел, и все.

Шрам у него задергался.

Андрей понял, что гость спорит с отцом по поводу Брестского договора.

- Ну, если ты прочел, как надо, тогда должен знать, что немцы оставляют за собой Польшу, Эстонию, Латвию, Литву...

- Знаю.

- Рижский залив у немцев. Рига у немцев. Либава и Виндава тоже у них. Все, за что Россия пролила столько крови, все, при этом совершенно добровольно, твой Ленин отдает немцам. Ты понимаешь, о чем я говорю?

- Понимаю.

- Поразительно! Человеку наступают на мозоль, а он говорит мерси! Армии у России быть не должно! Украина отходит от России и становится «территорией», слышишь - территорией в кавычках, зависимой от Германии. Ты и это понимаешь?

- Понимаю.

Дюшен тыкал пальцем в бумажки, лежавшие на столе:

- Батум отдать туркам. Военные корабли Черноморского флота разоружить!

- Не только Черноморского. Все военные корабли.

Дюшен подозрительно посмотрел на Михаила Ивановича: «Что он - издевается? Не понимает ни черта, что происходит?» Стукнул огромным кулаком по столу:

- Все, что делали для русской славы Ушаков, Нахимов, Макаров, - все к черту! По-моему, вы с вашим Лениным просто сумасшедшие. Прочти хотя бы вот этот пункт: «Россия прекращает всякую агитацию или пропаганду против правительства или общественных учреждений Украинской народной республики». И это по поручению Ленина подписывают! Как это назвать?

Мартынов рассмеялся:

- А ты все такой же! Помнишь, в Манзурке становой Витковский запретил нам участвовать в кассе взаимопомощи. И ты, один из всех ссыльных, его послушал.

- Ну и что? Я дисциплинированный человек.

- Так вот, Дюшен, запомни, мы, большевики, в отношениях со становыми, жандармами не были дисциплинированными. Они запрещали говорить правду народу, а мы говорили и кое-чего, как видишь, этим добились... Немцы запрещают нам вести агитацию и пропаганду на Украине, а мы будем говорить правду народу и опять добьемся...

- Позорный, ужасный мир! Помяни меня - от России скоро останется Москва, да еще Рязанская, Нижегородская, Владимирская губернии и твой любимый Иваново-Вознесенск.

- Неплохой город, - шутливо сказал отец, - ладно, хватит спорить. Давай ужинать.

Дюшен тоскливо посмотрел на Михаила Ивановича:

- Неужели, Мартынов, ты не понимаешь, за какой мир сегодня проголосовали? За мир, унижающий Советскую власть.

- Совершенно верно, - ответил Мартынов. - Невероятно тяжелый, позорный, унижающий Советскую власть мир. Полностью с тобой согласен, но ты на этом ставишь точку, а я лишь запятую: унижающий, но не уничтожающий Советскую власть, а, наоборот, сохраняющий Советскую власть. Вот этого, самого главного, ты и не понимаешь.

Хлопнула дверь. Из прихожей донесся голос Нади:

- Конечно, можно. Ждет.

Вошел Анфим Болотин. Андрей не видел его с тех пор, как уехал из Шуи, но сразу узнал друга отца. Анфим обнял Андрея, поцеловал.

- Ничего себе дитятко! Верста коломенская... Ну, знакомь с женой... Я, Надя, его ругать собрался: у нас, в Иваново-Вознесенске, своих невест полно, а он на москвичке женился.

- Я кинешемская...

- Тогда все! Молчу! Выходит, наша.

- Сосватали? - спросил отец Анфима.

Болотин кивнул.

- Упирался я, а Свердлов говорит: «В Иваново-Вознесенске большевиков хватает, а в Ярославле...»

- Что еще вам Марат сказал? - вызывающе спросил Дюшен.

- Я вас не познакомил, - сказал отец. - Товарищ Болотин, а это, Анфим, товарищ Дюшен из Ярославля.

Анфим подал руку. Шрам у Дюшена задергался.

- Выходит, будем земляками? - заметил Болотин. - Вы там что сейчас делаете?

- Вы не ответили на мой вопрос: что вам еще Марат сказал?

Болотин усмехнулся:

- Яков Михайлович сказал, что у нас в Иваново-Вознесенске меньшевикам никогда не везло, а вот у вас в Ярославле им вольготно живется, и многовато их, и надо...

- Добивать?! - выкрикнул Дюшен. - Иного вам непримиримый Свердлов предложить не мог.

- Не торопитесь с предположениями, товарищ Дюшен, - спокойно ответил Болотин. - Никто вас добивать не собирается. Придет время, сами исчезнете...

Дюшен вскочил, ударом ноги распахнул дверь, с порога крикнул:

- Будь здоров!

- Озлобился, - усмехнулся отец. - А был хороший человек, храбрый. В Александровском централе бандита Ваську Клеща утихомирил. Тот напился и полез с ножом на политических. Это Клещ лицо ему испортил.

В окно стукнули.

Вошел широкоплечий, плотный солдат среднего роста, прическа ежиком.

Отец кивнул ему - видимо, они сегодня уже встречались.

Солдат посмотрел на Андрея, в голубых глазах сверкнули озорные искорки, - Андрей!

И, не дождавшись ответа, обнял его.

- Помнишь, как я тогда, в лесу, у тебя самый большой гриб сломал? Боровик?

Отец засмеялся:

- Где ему помнить! Ему в то время семи лет не было.

- Семь было Петьке, - поправил, улыбаясь, Андрей, - а мне десять. А Анфим Иванович вам тогда про огурец сказал.

- Ты смотри, - засмеялся крепыш. - Помнит!

Отец серьезно добавил:

- Выросли, пока мы по тюрьмам мотались.

- А где Дюшен? - спросил крепыш. - Ты говорил, что он к тебе собирался?

- Ушел... Только что.

- Не сошлись во взглядах, - шутливо объяснил Болотин. - Впрочем, Миша, сегодня он мог быть твоим союзником.

Крепыш засмеялся:

- Язва ты, Анфим.

- Почему язва? Ты против Брестского мира, и он против. Выходит, у вас общая точка зрения.

- Хочешь спорить, тогда давай, - ответил крепыш. - Только имей в виду: если ты еще раз рискнешь заявить мне, что у меня общая точка зрения с меньшевиками, я тебя так измолочу... - Вздохнул и грустно продолжил: - Жизнь покажет, кто прав... Но я и сейчас уверен, что пятьдесят пять большевиков, подавшие вчера заявление в президиум съезда Советов о своем несогласии голосовать за Брестский мир, искренне жалеют, что им пришлось выступить против Ленина. И я жалею... Впервые не согласился с Владимиром Ильичем... Но ты, Анфим, не клади меня вместе с меньшевиками в один мешок, даже с такими, как Дюшен:

- Не обижайся на меня, товарищ Фрунзе, - сказал Болотин.

Тогда, в марте 1918 года, никто не предполагал, что пройдет немного времени, и эта редкая в России фамилия станет известна всем. Тогда еще не было легендарного полководца, победителя Колчака и Врангеля. Напротив Андрея стоял человек в солдатской гимнастерке, подпоясанный черным ремнем с медной пряжкой, и, чего греха таить, в его облике не было ничего воинственного, ремень опущен ниже талии, сапоги давно не чищены, со сбитыми каблуками.

Но у Андрея защемило сердце, он даже растерялся. «Вот ты какой, товарищ Арсений! Так это ты дважды сидел в камере смертников! Ты стоял зимней ночью в кандалах на эшафоте!»